Grays the Mountain Sends

Grays
"Gold Mine, Lead, South Dakota", Bryan Schutmaat

«Gold Mine, Lead, South Dakota», Bryan Schutmaat

Вдохновленная стихами Ричарда Хьюго и других Американских поэтов, серия «Grays the Mountain Sends» Брайана Шутмаата исследует пейзажи, лица, и жизни маленьких горнодобывающих городов и поселений западных США.

Проект выиграл конкурсы Aperture Portfolio Prize и Daylight Photo Award. Книга «Grays the Mountain Sends» была выпущена в Silas Finch Foundation в 2013 г. и получила широкую известность как одна из лучших фотокниг года по версии изданий The Washington Post, Photo District News, Hotshoe International и множества критиков. Она получила первый приз на New York Photo Awards и попала в шорт-лист на Paris Photo/Aperture Photobook Awards.

F. Magazine публикует интервью фотографа и главного редактора журнала Seesaw Аарона Шумана с автором серии Брайаном Шутмаатом.

АШ – Аарон Шуман
БШ – Брайан Шутмаат

АШ: Итак, как вы начали заниматься фотографией?

БШ: Увы, у меня нет никакой красивой истории на этот счет. Я записался на курс по фотографии для начинающих когда учился в университете на историческом факультете и просто влюбился в это. Вот и все. Вначале мне нравилась стрит-фотография – Гарри Виноград был моим героем. Я видел его выставку «1964» в художественном музее в Нэшвилле и она просто сорвала мне крышу. Он делал все эти великолепные картинки теми же инструментами, что и я тогда использовал – просто небольшая 35мм камера и пленка Kodak Tri-X. Конечно, его фотографии были бесконечно лучше, чем любые мои потуги на этом фронте, но все же, фундаментально они не выглядели  как что-то недостижимое для меня. Это вселило в меня смелость относительно того, что можно сделать, имея на руках камеру и амбиции.

АШ: Что заставило вас обратить внимание на маленькие работящие городки Американского Запада, которые вы показываете в Grays the Mountain Sends?

БШ: Интерес к фотодокументации жизни американского рабочего класса для меня вполне естественен. Меня очень давно интригует Запад – его география, история, красота, мифы – все эти известные вещи, которые вселяют в людей тягу к западной Америке. В искусстве меня всегда трогали простые изображения обычных людей, как во французской живописи XIX века, послевоенном итальянском кино или американских рассказах и поэзии. Все, что так или иначе попадает под категорию «реализм» и описывает протагонистов из рабочего класса. Вот это меня и интересует больше всего – в визуальном, культурном и нарративном плане.

Несмотря на их запущенность, у этих городков богатая история и трудовое наследие. Мне хотелось проанализировать их с точки зрения рабочих, которые их сформировали. Сразу вспоминается суровый индивидуализм, на котором основан Запад – вещи, которые построили мужчины, вложив в них свои надежды и гордость, а также то, что они упустили, и что со временем дало трещину. Я видел, как все это отражается в обветшалой среде вокруг них, будто между местом и людьми существует визуальная и эмоциональная общность. Легко просмотреть тот факт, что на поверхностях обыденных мест и сцен записана хроника человеческих усилий и опыта. В этих горнодобывающих поселениях, которые далеки от Американской Мечты, каждая заброшенная постройка – это пережиток больших надежд.

АШ: В проекте вы показали очень маскулинную среду – что, конкретно, привлекло вас к жизни мужчин в таких местах?

БШ: В конце 2010 года я жил в Боузмане, штат Монтана и увлекся литературой об этом регионе, читая авторов, которые применяли жесткий, маскулинный стиль письма – Ричард Форд, Уильям Киттредж, Рэймонд Карвер, и особенно поэт Ричард Хьюго. Самое известное стихотворение Хьюго «Degrees of Gray in Philipsburg» застряло у меня в памяти – оно как раз описывает тяжелую жизнь в безрадостном шахтерском городке в Монтане. Ну, и в целом, в индустриях, которые сформировались во времена доктрины «предначертанной» западной экспансии, исторически преобладали мужчины.

АШ: У вас много фотографий потрепанных жизнью мужчин с усталыми глазами – но есть и несколько юношей, которые отличаются от старших. Вы чувствовали рассогласованность между поколениями, или представляли, как эти мальчики со свежими лицами тоже превратятся в отголоски сегодняшних старших мужчин?

БШ: В ходе работы над проектом я много думал о своем отце и его несовершенной жизни. Он содержал нашу семью, работая в строительной сфере в Техасе. Из этого вышел поколенческий нарратив – диалог между молодостью и опытом, прошлыми ожиданиями и наступившей реальностью. Насколько действенна надежда сегодня, по сравнению с былыми временами? И что останется для нашего потомства, когда мы истощим землю так, как это было сделано на Американском Западе и в других местах? Много молодых людей, которые живут в горнодобывающих городах могли бы стать шахтерами, но вынуждены искать другие виды занятости. Я не знаю, знаменует ли это большие перемены или культурные сдвиги. Но я хотел бы, чтобы зрители задавались вопросом о будущем мальчиков – выберутся ли они из этого места, или закончат как старожилы, чьи лица такие же иссякшие как и горы вокруг. Истории этих мужчин отражают историю их поселений и даже историю всей страны: однажды молодые и многообещающие, ныне их ожидания были оставлены где-то по дороге сюда. В фотографиях много недосказанного и курс жизни юношей пока открыт, а их воля свободна. Так что, их возможные судьбы – это то, что зрители могут прочитать сами для себя. Молодые еще не так плотно окружены силами времени и обстоятельств – «grays the mountain sends». На последнем портрете парень прислонился к капоту своей машины. Может быть, он готов сесть за руль и уехать в поисках тучных лугов.

АШ: Среда и люди, которых вы снимаете, выглядят суровыми и потертыми. Но в вашей работе есть и рустические, романтические мотивы, которые находятся на одной линии с традициями «реализма» и мифологией «Дикого Запада», равно как и с современной реальностью, которую вы там нашли.

БШ: Это было непросто для меня, поскольку документальные проекты о людских невзгодах обычно заключают в себе политический элемент и призыв к действию. У меня же был почти полностью поэтический подход к своей серии. Но контекст, история, и напряжение сильно влияют на поэтику.

В фотографии нарратив Запада построен вокруг доктрины «Предопределенной Судьбы» и реальности за ее обещаниями. Этот диалог до сих пор продолжается, и мои работы стремятся сказать в нем свое слово. Но, в конце концов, мне интересно совсем другое. Первые фотографы Запада – Джексон, Уоткинс, Мэйбридж и т.д. – получали заказы от правительства и частных компаний на съемку заманчивых пейзажей, чтобы люди и, как следствие, экономика быстрее перемещались на новые земли. Их знаменитые виды величавых гор и плодородных долин подчеркивали не только красоту Запада, но и возможности, обещанные волевым и рискованным поселенцам. Последующие фотографы вновь подняли тему этих обещаний, но уже показали их несостоятельность, поскольку богатства Запада оказались истощены, испорчены, или недоступны для простых людей. Я хотел, чтобы все это присутствовало в моих работах, но только в качестве фона, на котором я мог бы исследовать мир на личностном уровне и жизни вполне конкретных героев.

АШ: Документальная фотография – и особенно первой половины XX века: серии «Migrant Mother» Доротеи Ланж, «Let Us Now Praise Famous Men» Уолкера Эванса, работа Юджина Смита для журнала Life и т.д. – была впоследствии раскритикована как форма «классового туризма»: якобы она грешит романтизацией и героизацией тяжкого труда, нужды и нищеты. В работе над этим проектом, приходилось ли вам балансировать между реальностью и ее поэтическими подтекстами?

БШ: Тут вспоминается герой братьев Коэнов Бартон Финк из одноименного фильма – высоколобый драматург, который хочет говорить от лица простого народа, но в итоге его воспринимают как туриста с печатной машинкой. На самом деле он писал для себя любимого – и это проблема многих «соучаствующих» фотографов. Например, они приезжают в проблемные уголки мира и начинают лелеять иллюзию, что их работа принесет реальные позитивные изменения в жизни этих, по их мнению, ужасно несчастных людей. Фотография, которая продвигает саму себя под предлогом помощи другим, откровенно меня беспокоит, особенно когда она подается с высокомерной, снисходительной позиции. Считать, что моя роль как художника возносит меня над другими или дает мне высшее знание, было бы, конечно, заблуждением. У меня нет никаких надменных замашек; я ни на что не притязаю и даже не могу утверждать, что ставлю своей целью что-либо, кроме получения хорошей картинки. Это значит, что я отказываюсь от ряда ответственностей, которые обычно приписывают документалистам. Но я по этому поводу спокоен.

Вот, кстати, вы вспомнили про Ланж. Я думаю, она была одним из первых фотографов, кто обличил большие обещания Запада – дорога, показанная в «An American Exodus» ведет к отчаянию, а не к новым возможностям. Она была документалистом, чья политическая позиция подкреплялась ее же жесткими изображениями неимущих Американцев. Но все-таки у нее был мощный поэтический интерес в своих героях и меланхоличной связи между человеком и землей. Ланж на меня сильно повлияла, и я бы поспорил с кем угодно, кто причисляет ее тип к «классовым туристам». Работы большинства фотографов, работавших во времена Депрессии на Администрацию по Защите Фермерских Хозяйств, вполне соответствуют реальному положению вещей; если они и героизировали низшие слои общества, то только показывая реальную обстановку, обернувшуюся для многих испытанием духа. Я знаю, что в изнурительном труде и нищете нет ничего героического, романтического, или радостного. Но усилия, необходимые чтобы их достойно и решительно превозмочь, заслуживают уважения.

Я верю в красоту. В какой-то мере она может облегчить наши тяготы. Но самые красивые истории – те, что меня трогают больше всего – оказываются связанными с болью, как будто красота исходит из нее. Часто ничто так не лечит боль, как поэтическая история о ней. Получается, что использование людских невзгод, лишений и страданий в целях художественного выражения вполне логично. Я знаю, это противоречивое утверждение и опасная территория. Но если вы относитесь к вашим героям с уважением, то особой моральной дилеммы здесь нет. В своей работе я хочу призвать к этому уважению и эмпатии, а не к торжеству или соболезнованию. Я никому не хочу покровительствовать, да и не нахожусь в таком положении. Ребята на моих картинках – это рабочий класс, а не люмпены. Они просто преодолевают трудности и ни о чем не просят. Они тертые калачи и выкарабкаются в любом случае – безо всякой помощи, жалости, или похлопываний по плечу. Подчеркивать сильные стороны их характера — это не то же самое, что романтизировать их образ жизни.

АШ: Похоже, что американская документальная фотография сильно сменила вектор за последние 10 лет. Во второй половине прошлого века, под влиянием «The Americans» Роберта Франка, ключевые темы вращались вокруг стремительного роста пригородов, кульминируя в стилистике «suburban gothic» 1990x. Но в нулевые внимание перенеслось на провинциальные, удаленные, захолустные поселения, которые как-то спаслись от расползающихся городов или напоминают об Америке былых дней (будь то «Фронтир» Дэви Крокетта, Миссисипи Марка Твэйна, или «Наш Городок» Торнтона Уайлдера). Почему в нашей сегодняшней культуре белых воротничков и среднего класса – с ее хайвэями, супермаркетами, заправками, и торговыми центрами на каждом углу – такие редкие места все еще с нами резонируют? Это просто ностальгия или что-то еще?

БШ: Я думаю, они резонируют именно потому, что Америка такая, как вы ее описали. Городская экспансия и коммерческая застройка навеки меняет лицо страны, дикая природа под угрозой, маленькие городки экономически устарели и вымирают. Может быть, как и с исчезающими видами животных, редкость чего-то разжигает интерес в нем. Большинство населения живет в унылых усредненных местах, и в желании уйти от однообразия мы оборачиваем взоры к нашему прошлому, реальному или воображаемому.

Про урбанизацию уже много кто снимал – начиная с New Topographics и далее – и сейчас я наблюдаю среди фотографов общий интерес к тому, что осталось за кадром, к тому, что исчезает. Это тенденция оказалась плодотворной. Я вспоминаю таких авторов как Лора МакФи, Джустин Керланд, Майк Смит, Рэймонд Микс, Лукас Фоглиа, Алек Сот, и так далее. Они говорят о разных вещах — о сельской идиллии, об эксцентриках, живущих на задворках общества – но у всех них в творчестве просматривается глубокое желание найти некую связь. И этого желания не было бы, не будь наша страна в таком плачевном состоянии.

Я тоже чувствую эту тягу к связности. Недавно я проехал на машине из Нью-Йорка в Хьюстон на праздники. Звучит печально и цинично, но ни разу за всю поездку я не полюбовался пейзажем за окном. Допустим, я торопился и не съезжал с федеральных трасс. Но все равно всю дорогу горизонт был заполнен рекламными щитами, парковками, фаст фудом, или какой-нибудь коммерческой активностью, портящей вид. Вот и многие фотографы последних 50 лет смотрели на мир будто бы со скоростного шоссе, наблюдая за радикальными и деструктивными переменами в действии. Теперь все это уродство здесь, продолжает разрастаться, и мы от него порядком устали. Сегодня фотографы как бы съезжают с шоссе на неизвестные грунтовые дороги. И когда мы, наконец, находим удаленные места, не подчиняющиеся логике корпоративной культуры, то вздыхаем с облегчением.

В каком-то смысле это разновидность эскапизма, а может даже ностальгии или экзотики, но я избегаю таких упрощений. Неприглядные городские пейзажи скрывают за собой тихую провинциальную среду. Жителям больших городов стоит присмотреться к другим образам жизни – это дает новый угол обзора на то, как мы используем пространство, что мы строим, как влияем на других и т.д. Сегодня знание альтернатив как никогда актуально.

Я же просто снимаю небольшие поселения из личных предпочтений. Я чувствую себя комфортнее там, и их жизнь мне больше по душе. Проект «Grays» не то чтобы искрится радостью, но если бы я снял проект в городе, поверьте, вышло бы еще депрессивней. Город слишком загроможденный — визуально он мне не интересен. Я люблю простоту сельской местности и ту близость, которую я ощущаю с ее ландшафтом и людьми.

АШ: Помимо других авторов, творчество Алека Сота на вас особенно повлияло. В своем блоге вы даже рассказываете историю о том, как нашли в лесу старый школьный автобус, сняли его, а потом вспомнили, что эта фотография уже есть в его Broken Manual. Расскажите о его влиянии на вашу фотографическую практику.

БШ: Алек отличный фотограф. Он был моим учителем и даже другом, но я не уверен насколько моя связь с ним мне помогает, учитывая его сильное влияние на меня. Это очень хороший вопрос, но я надеюсь, вы позволите мне от него увернуться.

АШ: В тексте к «Grays the Mountain Sends» вы отдельно говорите об использовании крупноформатной камеры. Почему это важно для вас как для фотографа?

БШ: Карданная камера важна в первую очередь из-за своих формальных качеств – четкость, изобразительный потенциал, то, как она прорисовывает пространство, глубину резкости и т.д. Ее использование было эстетическим решением. Но само материальное присутствие аппарата определенно возымело эффект, особенно при работе с портретами. Это впечатляющий инструмент: большой, деревянный, прочный, с мехами, штативом и накидкой. На самом деле это новая камера, но выглядит она по-старинному, и это немного расслабляет людей. Я не просто какой-нибудь парень с зеркалкой. Когда я общаюсь с людьми и объясняю, почему я хочу снять их портрет, то чувствую, что присутствие этой камеры придает достоверность моему проекту. Когда они позируют для меня, то сами видят, что управление аппаратом требует времени и усилий. Они понимают, что я вкладываюсь в свое дело, и это помогает мне лучше их раскрыть.

АШ: А почему для вас важно, чтобы зритель знал, что вы используете такое оборудование?

БШ: Это знание не очень важно, и, возможно, опущение этого момента не повлияло бы на прочтение серии зрителем. Но когда я рассказываю своим моделям о процессе и технике съемки на такую камеру, это уже создает совместный опыт между нами. С большой, медленной камерой невозможно снять кадр небрежно; она требует серьезного вовлечения и взаимодействия с тем, кого вы снимаете. Я надеюсь, что зная это, зрители будут глубже задумываться об историях за фотографиями, или историях, которые мои модели мне поведали. Наверное, я хочу пробуждать в людях любопытство насколько это возможно.

Оригинал на английском: Seesaw magazine, Aaron Schuman
Перевод: Алексей Боголепов

1872total visits,3visits today