Елизавета Ануфриева. Живым все хорошо

Елизавета Ануфриева. Живым все хорошо

Проект сделан в рамках курсовой работы на факультете фотокорреспондентов имени Ю. А. Гальперина. Куратор – Анна Федотова

Я родилась в Санкт-Петербурге в 1994 году в семье наркоманов. Мои родители употребляли героин с 20 лет. Единственный период, когда они его не употребляли — мамина беременность и еще год после моего рождения. Мы жили в коммунальной квартире с соседкой, которая ненавидела меня и нашу семью по вполне понятным причинам.

Когда мне исполнилось 6, папа тяжело заболел, и меня отправили жить к его родителям в маленький город Ухта в республике Коми. Его мать, татарка, убежденная исламистка, с тяжелым характером и беззаветной любовью к сыну, к тому моменту уже начала сходить с ума; я прожила там 2 года. Примерно в этот период скончался мой отец, о чем я узнала далеко не сразу. Когда мне было 7, туда приехали родственники с маминой стороны и забрали меня. Это было неожиданно. Они спросили: «Ты поедешь с нами?», и я ответила, что поеду.

Так я оказалась здесь. Я росла в маминой семье. Я сильно заикалась, и мне было тяжело в новом окружении — я была очень забитым и зажатым ребенком. Я не знала, где моя мать. Никто о ней не вспоминал, а я только помнила, что когда-то она была. Я познакомилась с ней в 12 лет. В то лето мы жили с ней на даче. Она говорила моей семье, что завязала, но я знала, что это не так. Впрочем, это меня не волновало: важно было только то, что она моя мать и что она рядом со мной. Со смерти отца у нее не было мужчин: она говорила, что не испытывает в этом потребности. Но буквально следующей зимой она встретила в метро своего старого знакомого. С тех пор они вместе. Время от времени я встречалась с мамой; этот человек тоже достаточно хорошо знаком. В то время они жили в ТЮЗе — мой отчим там работал монтажником по свету.

С того момента произошло много чего, исключая события, произошедшие со мной лично, но именно сейчас, в этом году, произошел перелом. Маму посадили в тюрьму за продажу наркотиков, и пока шли суды, мы стали часто встречаться – нужно было заниматься судебными делами. Мы сильно сблизились. Тогда же, в начале года, я начала снимать своего отчима.

Сейчас этот проект почти закончен, и теперь я знаю, что я хочу сказать и что рассказать. Эта история — не социальный проект о вреде наркотиков, не о том, что они ведут к деградации и тому подобное — слишком много сказано на эту тему. Это история о человеке, о том, кем он был и кем он стал — может быть, это жестко, может, это страшно, но он человек — ожесточенный, агрессивный и имеющий свое мнение по каждому из вопросов, на которые у нас есть ответ, которому нас научили. Это история о том, что в жизни случаются такие вещи, которые иной мог бы только придумать. И я не хочу возбуждать жалость ни к себе, ни к ним — это не нужно никому из нас.

Я хочу, чтобы все осталось так, как есть. И я не уверена, что кому-то надо это читать.

Комментарий к проекту:

Идея проекта формировалась одновременно с работой над ним. Материал был мне настолько близок, настолько же я была далека от него. Близок — в силу обстоятельств, подробно описанных в тексте к проекту, а далек, потому что я существую совершенно в другом, параллельном измерении. Поэтому все, что происходило в момент работы над ним, было для меня открытием, своеобразным путешествием в жизнь, которую я никогда не проживу сама, но которая имеет ко мне прямое отношение.

С самого начала я понимала, что не могу выжать из своего героя то, о чем я хочу говорить, а главное — я сама не понимаю, о чем это. Я разрывалась между тем и другим, но не было совершенно никакого единства. К тому же процесс съемки для меня вещь настолько интимная, что каждый раз я испытывала стыд за то, что нарушаю его личное пространство.

Я пыталась снимать его через призму его быта, но время шло, и я понимала, что это неправильно и в какой-то мере нечестно, и тогда я сказала ему: я сниму тебя так, как ты сам этого захочешь. Я сознательно перестала думать: мы шли в те места, какие он хотел, только тогда, когда он сам этого хотел. Так и шла работа — я шла за картинками, которые у меня получались, и за ним. И все время спрашивала, не напрягает ли его, что я его снимаю. Мы много говорили. Он рассказывал мне про свою жизнь.

И однажды, когда я пришла к нему домой, я попросила у него семейный альбом. Незадолго до этого умерла его мать. Мы смотрели снимки, он рассказывал мне про каждую фотографию. Я смотрела на него, потом снова на фотографии… Сложно даже описать словами мои чувства в тот момент. И я спросила: «Почему здесь только это?». Он ответил мне «Больше ничего не осталось».

Я приносила снимки на занятия. Мне говорили «Просто продолжай и все». Я продолжала работать в том ключе, к которому пришла. У меня накопилось много материала, который постоянно отсеивался. Иногда он вовлекался в процесс — иногда нет. Я старалась ему не мешать. Иногда я просто сидела и слушала, или мы смотрели кино, или я приходила помогать ему по дому.

Прошло какое-то время, и настал момент сдачи проекта. Я начала верстать книжку. Снимки никак не хотели вставать в цельную единую историю. Я пыталась чередовать детские фотографии с фотографиями, сделанными мной, и выходило как-то путанно, слишком сумбурно и при этом однообразно. Идею с хронологическим порядком подсказала мне Аня, мой куратор. Я сделала так, и история сложилась стройно и логично: я увидела, что это кинематографично —  здесь есть завязка, развитие действия, кульминация, открытый финал.

Весь проект для меня — то, что он мне давал, и то, как я преобразовывала это в некий визуально-стилистический ряд. Мне было важно следовать за ним, контактировать с ним, а не с собой. Я показала серию ему и спросила, о чем она. Сначала он ответил, что подумает. Спустя некоторое время я получила от него СМС — «Живым все хорошо».

Живым действительно все хорошо.

Елизавета Ануфриева